Коран (прослушать и скачать бесплатно)
Первая страница
НОВИНКИ
ИМЕНА ВСЕВЫШНЕГО
ОСНОВЫ ИСЛАМА
О КОРАНЕ
КОРАН
(прослушать)
КОРАН (скачать)
ХАДИСЫ
МОЛИТВА (НАМАЗ)
ДЛЯ ЮНОШЕСТВА
ХАРУН ЯХЬЯ
ЧАТ
Житейские Советы
УРОКИ АРАБСКОГО
ПЕРЕСЧЕТ ДАТ
ССЫЛКИ
РАССЫЛКА
МОДА
ПРОГРАММЫ
СКАЧАТЬ
КАЛЛИГРАФИЯ
ФОТО
МЕЧЕТИ МИРА
ПЕСНОПЕНИЯ
(скачать)
ПЕСНОПЕНИЯ
(прослушать)
Финанс. Поддержка
ПИШИТЕ НАМ
 
Time on page

:::
О
ткрытый Путь

часть1 ::: часть 2 ::: часть 3 ::: часть 4 ::: часть 5 :::

Ахмад Томсон


Можно сказать, что мой путь начался в тот день, когда я встретил Сайидина Шейха и Абд аль-Гаффура за ленчем в Кранкс, хотя до этой встречи я, конечно, уже много раз ездил по континенту и за океан и мой жизненный путь продолжался уже двадцать три года, начавшись ранним вечером, когда меня явили на свет где-то в сердце Африки при помощи пары хирургических щипцов, а услужливая акушерка подарила мне поцелуй жизни.

Я приехал в Лондон лишь недавно, получив диплом по Праву в Эксетерском Университете и решил не делать на этом карьеру. Мне казалось, что законы, которые я изучал, не были синонимом справедливости, и я все еще помню, как декан факультета Права говорил новой группе первокурсников в своей вступительной речи: «После бизнеса рок-н-ролла, легальная профессия – это один из лучших способов быстро заработать деньги, если ты хорошо в этом разбираешься. Поэтому, я могу заключить, что вы все здесь либо для того, чтобы быстро разбогатеть, либо для того, чтобы изучить своего врага». Все рассмеялись, таким смехом, который обычно раздается в западном обществе каждый раз, когда идет речь о выпивке, деньгах или сексе.

Лично я пришел в Университет ни по одной из этих причин, а просто потому, что этого хотела моя семья и отчасти потому, что я действительно считал, что я приобрету здесь знания. Я выбрал Эксетер не из-за его репутации ученого превосходства, а потому что Кампус (студенческий городок) расположен в великолепных садах, а город имеет прекрасный ландшафт, расположен возле моря и находится в самой теплой части Англии, и я предвкушал хорошо проводить здесь время.

Вскоре в Университете я обзавелся хорошими друзьями, особенно среди студентов других курсов и мы сполна наслаждались жизнью, одновременно выполняя достаточно учебной работы, чтобы удостовериться, что у нас есть, по крайней мере хоть какой-то шанс получить ту самую бумагу с нашим именем наверху, красиво напечатанным курсивом и ученую степень к тому моменту, когда наше пребывание в Университете завершится. После всех сдерживаний и ограничений дома и в школе мы все, наконец, почувствовали себя свободными, чтобы познать жизнь как нам этого хотелось и, делая это, мы хорошо проводили время. За пределами лекционного зала и библиотеки были реальные знания и жизненный опыт.

Хотя иногда мне казалось утомительным и бессмысленным запомнить детали различных отраслей права, я, тем не менее, находил некоторые его аспекты интересными, особенно его исторические и философские основы и по большей части его теоретический критерий, который, хотя часто устаревший, необоснованный или попросту неуместный, он помогал заострить мой ум и критическое сознание. Доклады по праву были часто источником развлечения и увеселения, поскольку факт зачастую более странен, чем вымысел, а когда я размышлял над шаблоном, по которому правовая система регулировала поведение человека в обществе, то это мне казалось неуклюжим и громоздким и плохо-организованным для того, чтобы поддерживать точный баланс между людьми и современным обществом.

Более того, меня не вдохновлял ни один из моих учителей, хотя они были услужливыми, приятными и интересными людьми. Иногда я смотрел на них во время лекций или занятий пока аккуратно нацарапывал необходимую информацию в тетрадь – ну, необходимую для сдачи экзаменов, – а в голове у меня звучала песня Стивена Стиллза:
«…Вы думаете
о менеджерах и телефонных звонках
И о том, где вам нужно быть в полдень?
Вы живете в реальности,
которую я покинул несколько лет назад
Это почти убило меня.
В конце концов
Она заставит вас плакать,
Сведет вас с ума и состарит вас раньше срока…»

И я решил, что со мной такого не произойдет. Я не желал соревноваться ни с одним из моих учителей, копировать их, быть похожими на них. Я не хотел прийти к такому же концу. Они передавали информацию, часто с головокружительной скоростью, которая считалась важной необходимой для контроля человеческого общества, но их экзистенциальной реальности не стоит завидовать или желать, по крайней мере, мной. Кажется, они находились в ловушке так называемых знаний, даже если им было относительно комфортно с этим, и им часто было неловко и не по себе в компании людей, когда они находились за пределами своей лекционно-классно-семинарской среды. Казалось, они не наслаждались жизнью сполна. Они попали в западню, и я не хотел последовать их стопам. Я хотел быть свободным, несмотря ни на что.

Три года в Университете прошли быстро и были насыщены событиями, и, более или менее удовлетворив экзаменаторов, мне вручили один из ключей общества к успеху, Степень Бакалавра Права с Почетным званием и, наконец, я был свободен и мог сам распоряжаться своей жизнью. Я не чувствовал себя особенно почтимым и увенчанным успехом, и, позируя перед фотографом в своем импозантном наряде из мантии, академической шапочки и имеющего важный вид свертка из пергаментной бумаги в знаменательный день присуждения степени, я чувствовал себя полным идиотом. Я лишь только знал, что эта веха ученого достижения для меня ничего не значила. Свои пятнадцать последних лет я провел, получая, как многие называют, высшее образование, а мне все же казалось, что я ничего не знаю о жизни, кроме того, что я непосредственно испытал за пределами лекционной аудитории и кабинетов. Это чувство подтвердилось словами главного выступающего на церемонии присуждения степени в Большом Зале, отставного судьи, который, выглядя слегка недоуменно, имел честь сказать, что после жизни по обе стороны скамьи он должен признать, что на самом деле он ничего не знал. Мне было ясно, что в его словах не было притворной скромности, и он имел в виду именно то, что говороил. У меня не было желания идти по их стопам, независимо от того, насколько такая успешная карьера, как у него, будет признана другими. Как бы то ни было, я собирался выяснить, что есть жизнь на самом деле. Утром я получил свою степень, а днем я устроился работать кондуктором в автобусе с намерением на время окунуться в обыденную не учебную жизнь. Многие из моих друзей по Университету внезапно оставили имидж своих беззаботных студенческих дней, – подстригая волосы и, надевая костюмы, – и обрекли себя на жизнь стать ответственными членами общества. Я попрощался с ними, до того, как они разошлись по миру, некоторых я, возможно никогда не увижу, и каждый пошел своей дорогой. Мы славно проводили время вместе, и было грустно смотреть, как теперь все закончилось. Такова жизнь, все идет своим чередом.

Вскоре я освоил всевозможные навыки кондуктора, которым меня научил дружелюбно улыбающийся кондуктор-самоучка, который всегда веселил пассажиров, и делал их поездку приятной. «Я человек, который верит, что и простую работу нужно делать хорошо», - сказал он. И этому он меня и учил. Водитель, с которым я был в напарниках, был молодым, диким и дерзким, и не было ни минуты скуки, пока мы колесили по городу, подбирая людей на пути и зачастую предоставляя им больше того, на что они рассчитывали. После напряженности подготовки к экзаменам и решительной концентрации на выпускных экзаменах, автобусная жизнь оказалась наилучшим способом отдыха, который я только мог себе представить.

После года езды в автобусе, наслаждения повседневной суетой и постоянного контакта с людьми всех типов и возрастов, что постоянно менялось в калейдоскопе красочных ситуаций, я почувствовал освежение и отдаление от ученого мира. Но я не особенно был доволен и в ладу с собой. Я наслаждался жизнью, переходя от одной ситуации к другой, но мое существование было каким-то обрывочным, и у меня все еще не было целостного представления о том, что есть жизнь на самом деле, и какова была моя роль в ней. Мне было легко принимать ту или иную роль в любой ситуации или на какой-то определенный период времени, но всегда наступал момент, когда она, кажется, была лишена важности или необходимости или даже была фальшивой, и я терял всякий интерес к ней и пытался сбросить ее как поношенную одежду. И все чаще я оказывался сидящим в одиночестве в своей комнате, размышляя: «Что мне теперь делать?»

В эти минуты тишины и размышлений, когда я не был пойман запросами определенной ситуации, я спокойно проживал свою жизнь, мне казалось, что я был пловцом в океане, которого швыряло по волнам, знающим о сокровищах, лежащих на дне глубин, но не могущим нырнуть в глубину и достать их. Я мог провести всю жизнь, плавая по поверхности и встречая на пути различные виды волн и погодных условий, но в конечном итоге я измотаюсь, познаю лишь миг каждой из них, так никогда и не нырнув в глубину. Я знал, что там, внизу должны быть сокровища, но как до них добраться, особенно когда волны на поверхности отнимают большинство времени? Я был волен делать то, что пожелаю, и все же, что бы я не делал, так или иначе все заканчивалось рутиной, все следовало признанным привычкам и шаблонам поведения, которые я не мог изменить или оставить. Мое сердце жаждало знаний и свободы мое «я» казалось, мешало мне достичь этого. Все это очень расстраивало меня каждый раз, когда я останавливался и думал над этим.

Одно было ясно: я не мог быть кондуктором автобуса всю свою жизнь, хотя я и провел славно весь год; и мне никогда не удастся накопить достаточно денег для того, чтобы посмотреть мир, если я останусь работать в Главной Компании Омнибус Дейвона. Было ясно, что та зарплата, которую я получал, была рассчитана на то, чтобы обеспечить себя необходимым пропитанием, и тем самым продолжать работать. Это было явно не для того, кто планирует рано уйти на пенсию. Конечно, эта работа и заработок обеспечат комфортную и интересную жизнь тому, кто больше ничего не хотел делать в жизни, но это было заточением для того, кто собирается двигаться дальше. Кроме того, в традиции различных приключений тех, о ком я читал или слышал, я хотел испробовать жизнь во всем ее разнообразии за неопределенный отрезок времени, который был мне отведен.

Я решил отправиться в Лондон, поработать много времени рабочим, строя метро до Хитроу год или около того, собрать достаточно денег, чтобы жить не работая, по крайней мере, полгода, открывая для себя, что есть жизнь на самом деле, возможно с помощью путешествия по миру или поселившись в уединении в отдаленном сельском домике, где я мог усовершенствовать свои навыки игры на гитаре, рисовать картины, писать стихи и быть может, влюбиться в красивую и свободную духом девушку.

Я подписал листок об увольнении, попрощался с людьми, которых я знал, взял напрокат машину и поехал в Лондон с моим немногочисленным скарбом и свежим оптимизмом. У моего старого школьного друга, который специализировался в коллекционировании тюбиков из под зубной пасты, который обосновался в Музее Виктории и Альберта и который является воплощением благородства, был маленький домик с террасой недалеко от Парсонс Грин, и он сказал, что я могу у него пожить вместе с другими гостями, которых, он, похоже, собрался коллекционировать, пока я не разберусь со своей жизнью. Я благополучно добрался и вскоре нанялся рабочим в новом метро, которое доходило до Хоунслоу после того, как я сказал боссу, что когда-то я строил дороги в Африке. Это было в какой-то степени верно, но это были маленькие дороги, для моих игрушек, когда мне было около четырех лет. «Вы просто испытайте меня», сказал я. – «Оставьте меня, если я буду хорошо справляться с работой и избавьтесь от меня, если у меня не получится». На таком условии меня взяли на работу, но еще до того, как первый день подошел к концу, я был на исходе. У меня не было ни физической силы, ни темперамента, чтобы перемещать землю, сталь и бетон посреди шумных машин и прочего оборудования. Я немного отдыхал в пустынной комнате, которую я снимал в Хоунслоу, а потом возвращался в теплый Парсонс Грин. Если я и собирался быстро разбогатеть, то это должна быть работа, которая мне по душе.


Когда одна дверь закрывается, другая открывается. Уже через несколько дней я работал помощником бухгалтера в Книжном магазине Лузак Ориэнтал, находящемся прямо напротив Британского Музея, большей часть благодаря полезному совету моей сестры, которая сама когда-то там работала. На огромной металлической вывеске, висящей на магазине, был изображен корабль, проделывающий путь между двумя скалистыми мысами в бурных морях. Над изображением и под ним были следующие слова: ‘Nec sinistrorsum … nec dextrorsum’- «Ни влево…ни вправо…» Только прямо. Срединным путем.

Хотя работа в офисе всегда была для меня анафемой, мне было интересно иметь дело с горами канцелярской работы, которую недавно назначенный на должность бухгалтера, индус по имени Басу и я должны были выполнить. В магазине были интересные книги, мои сослуживцы были дружелюбны и мы были в центре Лондона. Было весело. Вероятно, университетская степень имела свои преимущества, так как снова, как и в случае с автобусами, я больше не мог видеть себя работающим в Лузакс. Тем не менее, это был новый опыт, время было на моей стороне, со мной были хорошие друзья и жизнь продолжалась, несмотря на то, что шестидесятые уже были на исходе. Когда пришло время, я двигался. Это чувство было навеяно самим Басу, который в свободное время уже подыскивал более интересную и лучшую работу. «Я всегда сменяю работу, если хочу»- сказал он мне однажды. «Люди говорят, я сумасшедший; что я не найду другую работу; но другая работа всегда ждет; и нет незаменимых людей. Если Басу уйдет с этой работы, то другой Басу займет его место». Вскоре Басу подал на увольнение, и поскольку я владел простой бухгалтерской системой, т.к. НДС к тому времени еще не изобрели, я стал главным бухгалтером. Я стал новым Басу.

Постепенно меня стало засасывать в рутину, которая была уже не в новинку, и снова стали всплывать те же узнаваемые шаблоны поведения. Я мог быть в различной одежде, менять работу, занимать различные должности, но, кажется, я никак не приближался к сокровищу, которое лежало где-то в глубине океана сущности бытия. Я все еще был вынужден признаться самому себе, что я не открыл, что есть жизнь на самом деле всякий раз, когда я останавливался и задумывался над этим, жизнь, которую я вел в наспех упакованным-действиями стиле жизни вне рабочих часов.

Я проработал в Лузакс несколько месяцев, когда моя сестра, которая время от времени говорила мне, что есть некая группа людей, с которой мне нужно встретиться, оповестила меня, что она организовала для меня встречу с человеком по имени Абд алб-Кадир, в понедельник во время ленча. Мне всегда было интересно встречать новых людей, неуверенность и перевороты подросткового возраста были уже позади, и я согласился на встречу особо не раздумывая. Я знал, что Абд аль-Кадир был мусульманином и поскольку я знал очень мало об исламе, не считая того, что мне рассказывали в школе: что в прошлом мусульмане завоевывали мир мечом, что они плохо обращаются с женщинами, что у них есть книга Коран, которая хуже, чем Библия и что они подтираются левой рукой. Было бы интересно больше узнать об этом из первоисточника, если он не собирается меня привлекать к своей вере. Мне уже хватило «религии» в школе и меня нисколько не грела мысль заменять одну из форм христианства на другую, носящую иное название.

Абд аль-Кадир или Сайидина Шейх, как я позже стал его называть, и Абд аль-Гафур заехали за мной в магазин ровно во столько, во сколько мы договаривались и пока мы петляли по дорогам Лондона в их старенькой машине, Сайидина Шейх развернулся ко мне вполоборота и пронизывающе посмотрел на меня, как будто зная заранее, что таилось в моем сердце:
«Ну, что тебе нужно?»

« Я бы хотел хорошо исполнять фламенко на гитаре».

«Нет, чего тебе действительно хочется?»

«Ну, я хотел бы знать, что за всем таится».

«А, ну это уже интереснее».

Казалось, встреча обещала быть интересной. Мы припарковали машину, и направились к Кранксу. Я впервые был здесь, т.к. хотя я и не ел много мяса, я не был вегетарианцем. Мы заказали еду в самообслуживании и расположились за столиком у окна. Хотя я тогда и не осознавал, мой путь только начался.

За едой, которую он любезно оплатил, большую часть времени говорил Сайидина Шейх. Меня поражала ясность его взгляда и восприятия и его общая осведомленность. Он был наготове, и все то, что он говорил, не было обрывочно или предсказуемо, хотя когда он произносил фразы, это было так очевидно и достоверно, что было удивительно, почему это раньше не приходило в голову.

Абд аль-Гафур едва ли произнес слово, но хотя он и молчал, он внимательно слушал, кивая головой, и казалось, он сидел там лишь для того, чтобы слушать Сайидина Шейха. Один раз, когда его спросили, каково сидеть в компании человека в Марокко по имени Моулэй Хассан аль-Мадждуб, он просто улыбнулся и сказал : «Это как будто ты пьяный».

Я знал, что они оба были мусульманами, но они едва ли касались ислама, что очень отличалось от стиля служения Свидетелей Иеговы, который я ожидал увидеть. Казалось, что они считали меня недостаточно восприимчивым, чтобы говорить о том, что им дорого. И вместо этого мы говорили о том, о сем и о жизни в целом и про между делом Сайидина Шейх заметил, что мне было бы полезно прочесть «Книгу странников» Иана Далласа. Разговор охватывал разные темы, и я постоянно поражался глубиной опыта и восприятия, содержащихся в словах Сайидина Шейха. Что же касалось меня, то я мог только говорить о себе и о своем прошлом, и ни то ни другое, кажется, не впечатляло компанию, в которой я находился. Сайидина Шейх же говорил об экзистенции и жизни, не заостряя внимание на своих личных приключениях и подвигах, и не пытаясь доказать, каким чудесным он был человеком. Он говорил авторитетно, но не так, как будто он сам был авторитетом в ученом или официальном смысле этого слова. Я стал неловко осознавать, что я ничего ни о чем не знаю и постепенно я все меньше и меньше говорил и все больше и больше слушал. Все те сокровища знаний, которые я собрал и сохранил, теперь казались не больше, чем подделкой. В присутствии Сайидина Шейха и Абд аль-Гафура они казались неуместными и едва ли достойны минутного внимания. Я начал ощущать, что эти люди знали не только о нырянии в глубины океана, но они оба уже находились в глубине и в то же время присутствовали с волнами на поверхности. На самом деле было невозможно охарактеризовать их в рамках каких-то измерений этого мира, каким рисовал мне мой разум, и было запутанно говорить последнее, поскольку несмотря на то, что я осознавал, что я знаю не все, я думал, что до того момента у меня было достаточно хорошее представление о жизни в целом.

В один момент за трапезой Сайидина Шейх начал говорить о человеке, который делал освещение для группы Pink Floyd: «Он был подобен волшебнику света. Он мог с ним делать все, что угодно. Свет был у него под контролем и он мог создать любые световые эффекты, когда этого требовал момент или музыка. Однажды ночью во время прямого концерта во Франции он следил за световым шоу с вершины башни приняв дозу ЛСД. Он упал, сломав несколько костей, и приземлился к ногам прекрасной шведки, которая впоследствии ухаживала за ним и привела его к поправке. Они поженились, и у них родился ребенок. Несколько лет спустя он пролетал на самолете над Францией. Произошло столкновение с другим самолетом и все погибли. Столкновение произошло именно над тем местом, где он упал с башни несколькими годами ранее. Сайидина Шейх сделал паузу: «Видишь? Понимаешь? Он не понимал к чему все это было. Он не научился на своих ошибках. Жизнь коротка. Тебе нужно разобраться, что к чему до того как ты умрешь. Ты можешь умереть в любой момент». Сайидина Шейх кивнул в сторону модно одетых людей на тротуаре, свободных от всяких привязанностей, новое не стеснительное раскрепощенное поколение в продвинутой одежде и жаргонным разговором, насмехающееся над людьми в старомодной одежде и со старомодными идеями и моралью, сексуально закрепощенными и боящимися нырять в глубину жизни. «Все это не то, что кажется на самом деле. Это нездорово, преходяще, неуравновешенно». И я знал, что он был прав.

К концу трапезы Сайидина Шейх повернулся к Абд аль-Гафуру. «Ну, что ты думаешь? Пригласить нам Мартина на Лайлат-аль-Фукара?» Абд аль-Гафур, кажется, немного колебался, но кивнул в согласии. Итак, в следующий четверг я был приглашен на собрание Зикра, (взывание к Аллаху), в их центр, который они называли Завийя. Я записал адрес, запомнил направление и, закончив трапезу, мы пошли к машине.

Когда мы приехали в Лузакс, Сайидина Шейх поинтересовался, знаю ли я Дзен Буддиста, который мог рассказать о природе вещей. Я не знал. На самом деле я думал о том, что скажет менеджер, когда я вернусь, так как я уехал на целых два часа вместо положенного одного. Разница была заметной. Двух людей, сидящих впереди, совершенно не заботили те мирские вещи, которые приковывали мое внимание. Кажется, я жил реальностью, которую они уже оставили много лет назад.

Мы подъехали к Лузакс, и выпрыгнул из машины. Мы пожали друг другу руки, и когда я попрощался и поблагодарил их. Сайидина Шейх положил свою правую руку на сердце и сказал: «Ассаляму алейкум», и я тогда уже знал, что это означает «Мир вам».
«Мне нравится, как вы кладете руку на сердце», - сказал я.

«Мы так делаем, потому что именно здесь все и происходит», - ответил Сайидина Шейх с улыбкой на лице, которая озаряла не только его необыкновенные глаза, но и все лицо. Действительно, «сердце» – это намного больше, чем кусок плоти, чудесным образом перекачивающий кровь по телу.

Вскоре настал вечер четверга и я без труда добрался до Завийа. Я постучал в дверь, которую вскоре отворил человек, одетый в Джельбаб и тюрбан, а на шее у него были деревянные четки. Я снял обувь в парадной и поставил ее рядом с другой обувью, аккуратно стоящей в ряд. Мы прошли по проходу и меня ввели в чистую комнату, устланную коврами, которая была пустой, за исключением нескольких подушек. В комнате не было ничем украшена, не считая геометрического узора, раскрашенного зеленой, золотой, синей и белой краской, который покрывал всю стену. В центре узора бала фотография пожилого, мудрого, сострадающего человека с опущенным взором, на голове у него был белый тюрбан и капюшон Джельбаба, а на шее – деревянные четки. Над фото и под ней было что-то написано на арабском языке.
Это была умиротворенная комната, но я почему-то чувствовал себя там уязвимо. Там не было никаких привычных принадлежностей, котрые помогают выйти из сложившейся ситуации, или которые могут дать тебе защиту, если нужно. Ни книг, ни журналов, которые можно полистать, ни музыкального центра, чтобы наполнить слух мощного звука при нажатии кнопки, ни телевизора, который полностью поглощает твое внимание, и даже ни одной картины или плаката, который можно рассматривать м комментировать. Только четыре стены с полом потолком и пара больших окон, которые выходили на окруженный стеной сад с высокими деревьями.


В комнате была группа молодых людей, одетых в Джельбаб и тюрбаны, с деревянными четками, и я заметил, по мере того, как мне представили каждого, по одному, что у всех были иностранные имена, несмотря на то, что они были англичанами или американцами. Один из них объяснил мне, что они собирались начать молиться и если я желаю, то могу к ним присоединиться. Поскольку я всегда был не прочь попробовать что-то новое хотя бы один раз, если это мне не причинит вреда, я согласился, и меня тут же повели в чистую ванную комнату и показали, как сделать Вуду - обряд омовения, необходимый для выполнения молитвы.

Когда я вернулся в комнату, то услышал призыв на молитву на арабском - Азан, эхом разносившийся по всему зданию. Пришли еще несколько молодых людей, включая Сайидина Шейха и Абд аль-Гафура; и как только Азан прекратился, мы все выстроились в ряд позади Исса. Позади нас была стена с геометрическим узором, и мы повторяли за ним движения молитвы, состоящие из стояния, наклона, падания ниц и сидения, с чтением Корана в нужных местах. Я не понимал значения ни одного слова, но повторял движения мужчин, находящихся по обе стороны меня, испытывая необыкновенное блаженство каждый раз, когда мы преклонялись к земле, касаясь пола лбом, руками, коленями и пальцами ступней. Это положение я иногда практиковал со времен моего раннего детства. Тогда я часто принимал эту позицию, если не мог заснуть ночью, раскачиваясь вперед и назад и распевая часами.

Когда молитва была завершена, и некоторые выполнили еще по короткой молитве в отдельности, с такими же движениями, как и в молитве, которую мы только что делали, мы сели на пол, скрестив ноги в большой круг, в конце комнаты. Никто не разговаривал. Группа женщин в длинных платьях с покрытой головой бесшумно вошли в комнату и сели в отдельный круг в другом конце комнаты. Затем началось пение. Оно было простым и мелодичным, и не сопровождалось никаким музыкальным инструментом, даже барабаном. Позже мне сказали, что они пели Диуан, Шейха Мухаммада Ибн аль-Хабиб, чья фотография висела на стене и который являлся учителем Сайидина Шейха.

Сочетание мужских и женских голосов составлял звук, напоминающий мне жужжание пчел. Я с интересом осмотрел это интригующее зрелище. Я как-то посещал веселую группу людей, занимающихся трансцендентальной медитацией, когда работал кондуктором автобуса и даже сам занимался медитацией в течение нескольких месяцев; также я посещал красочное собрание некоторых последователей Гуру Махараджа, которого не было видно после моего прибытия в Лондон; и, конечно, я часто ходил в церковь, учась в школе-интернате, так как это являлось обязательным, но это собрание отличалось от всех предыдущих. Я не понимал ни слова из данного пения, но я чувствовал, как мое сердце реагировало на него и эффект был умиротворяющим.

В собрании присутствовала некая глубина и торжественность, которую я никогда не испытывал в предыдущих собраниях людей. Никто не привлекал к себе внимание. Никто не проявлял никаких эмоций. Никто не пытался произвести на кого-то впечатление своим знанием или духовностью или глубиной внутреннего экстатического состояния. Как же оно отличалось от сверкающих огней, бешеной музыки и энергичных танцев на концерте рок музыки, где каждый пытается выделываться и произвести впечатление. Как оно отличалось от контролируемой формальности концерта классической музыки, где исполнители, кажется, обеспокоены демонстрацией точности и виртуозности и от слушателей требовалась концентрация для того, чтобы оценить такую утонченную музыку. Как оно отличалось от набожного «ритуализированного» богослужения, которое я наблюдал в церкви, где каждый, кажется, должен принять особенный голос и соответствующее выражение лица, когда они самоосознанно напоминали себе о своей недостойности в глазах Бога, которого они представляли себе и необходимость в раскаянии за свои недостатки. И как на самом деле оно отличалось даже от комфортного пребывания у кого-то дома, попивая кофе и болтая с близкими друзьями в расслабленной атмосфере, под сопровождение CD проигрывателя. Все, что здесь происходило, было для меня совершенно новой реальностью.

Я пытался повторять за людьми, окружающими меня, которые оказались полностью поглощены своими действиями. Я сидел тихо, опустив глаза, но время от времени я не мог не смотреть вокруг и изучать лица поющих, включая женщин, которых я мог увидеть справа от меня, повернув голову. У всех у них были интересные лица, лица людей, не просто сидящих дома, особенно у Сайидина Шейха, который полностью опустил глаза, совершенно не замечая, что или кто находилось вокруг него.

После того, как пение продолжалось уже где-то с полчаса, двое мужчин покинули круг и начали готовить чай в одном из углов комнаты. Чай разливали по маленьким стаканам, которые помощник передавал каждому поющему по кругу. Его движения были спокойными и неспешными, когда он ходил между тележкой и поющими, сливаясь с пением, которое продолжалось, не прерываясь. Каждый просто брал стакан, который ему подавали, не произнося слов благодарности. Сладкий чай, с ароматом жасмина лишь способствовал пению, не прерывая его и не мешая ему.

После того, как все закончили пить чай, делая поспешные глотки между фразами Диуана, и пустые стаканы были не спеша собраны и поставлены обратно на тележку, откуда-то принесли медную штуку, прикрепленную к короткому стержню на круглом основании; из дырочек доносился дым со сладким ароматом, который терпеливо выдувался оттуда. Дерево алое. Эту штуку подносили к каждому по очереди; каждый наклонялся над ней и руками нагонял на лицо дым, пропитывающий его одежду и тюрбан. Когда очередь дошла до меня, я вдохнул аромат. Он был одновременно расслабляющим и освежающим.

После того, как все насладились ароматом дерева алое, один из мужчин подходил к каждому и брызгал розовой водой из красивой формы емкости с длинным носиком. И опять, запах был расслабляющим и освежающим, позволяющий насладиться Диуаном не ослабляя внимания. Все, что происходило, было для меня новым. Я открыл для себя мир, который до этого не мог себе представить или слышать о нем. И мне он пришелся по душе.

Прошло довольно таки много времени, поющие не подавали никаких признаков прерывания и, хотя я и привык сидеть скрестив ноги на земле с тех пор как я невзлюбил сидеть на стуле, я почувствовал, как мои суставы давали о себе знать, и что ковер был довольно тонким, а пол под ним довольно твердым. Постепенно мне все больше становилось неудобно и я стал ерзать на месте, постоянно то скрещивая то «раскрещивая» ноги. Я думал о том, сколько это еще будет продолжаться. Казалось, никто не подозревал о моем неудобстве и никто ничего не замечал: ни меня, ни кого-либо еще.

Вдруг, когда я уже перестал ждать окончания и смирился с мыслью, что это затянется надолго, все встали и мои ноги почувствовали облегчение. Мы все взялись за руки, все еще стоя в кругу и начались раскачиваться не спеша взад и вперед, повторяя взывание к Аллаху: Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, делая быстрый вдох после каждого слова Аллах. И по прежнему никто ни на кого не смотрел. Все концентрировались лишь на пении Диуана: Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах.

Я пытался правильно выполнять движения и подпевать в такт. Я заметил, что трое мужчин теперь стояли за кругом, за один раз пропевая больше Диуана в такт танцу, который, как я потом позже узнал, назывался Хадра, что означает «Присутствие Аллаха», так как именно во время танца наиболее ощущаешь вездесущность Аллаха, который нам ближе, чем наша яремная вена. Весь эффект движений, взываний к Аллаху, пения был очень красив и величественен. Так просто, немудрено и благородно.

Сайидина Шейх подвинулся в середину круга и направился к Хадре, двигаясь от одного к другому, перефокусируя сознание каждого, чье внимание блуждало. Все двигались по мере того, как он двигался и пел по мере того, как он пел, и наши движения были едины; пение звучало как один сильный голос, взывая к Аллаху, являющемуся Создателем всего сущего: Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах. Постепенно темп возрастал и учащался, а также одновременно движения и пение - Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах, Хайяя-Аллах – до тех пор, пока хлопком рук Сайидина Шейха и движение и пение не поменялось. Вместо раскачивания взад и вперед мы теперь двигались вверх и вниз подобно поршням, напевая Хайй, когда наклоняли колени и глубоко вдохнув и распрямляя колени – Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй. Это было подобно звуку огромной ножовки, неумолимо режущей толстое дерево. Я чувствовал прилив энергии по всему телу, которая проходила через руки, а пальцы были слабо, но твердо переплетены с примыкающими руками мужчин по обе стороны меня. Мои руки и затем все мое тело дрожали. Заинтересованный и все же беспристрастный наблюдатель внутри меня внезапно должен был отпустить. Я начал улыбаться и у меня закружилась голова. Это было здорово!

Вдруг Сайидина Шейх оказался напротив меня, резко хлопая в ладоши и возвращая меня в прежнее состояние пронизывающим, серьезным, твердым взглядом, который очень отличался от выражения его глаз, когда он улыбался или смеялся. Он не играл в игры. Это было серьезное дело. Тут было не до смеха. Это была не вечеринка на местной дискотеке. Это были не пьяные посиделки в пивной, чтобы скоротать время, хотя в тот момент я чувствовал, что пьянею. Но это не такое состояние опьянения, которое делает вас бессвязным, неуклюжим и шумным. Это было такое состояние опьянения, которое я никогда раньше не испытывал, опьянение, при котором сознание усиливается, и чувство равновесия улучшается. И конечно, не было праздных разговоров и смеха, льющегося вместе с вином, – а лишь сосредоточенное взывание к Аллаху, произнесение одного из имен Аллаха, аль-Хаййю, Живущий: Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй.

Я перефокусировал свое внимание на пение и свои движения, пытаясь выполнять в точности то, что и мужчины по обе стороны меня и наблюдая за Сайидина Шейхом когда он был направлен на Хадру: Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй, Хайй. Звук был захватывающим и всепоглощающим и казалось, становился все громче. Все начинали потеть. Небольшая группа мужчин за кругом все еще пела Диуан, одновременно с пением, ускоряя пение, когда Хадра увеличивала темп. Через меня прошел еще один поток энергии, и я пытался обуздать ее насколько это было возможно. Я чувствовал, как мои ноги начали пошатываться, как будто я вот-вот упаду в обморок и перестану существовать. И снова Сайидина Шейх тут же оказался возле меня, и с помощью еще одного мужчины меня повели в конец комнаты, где я опустился на пол в замешательстве, опираясь о стену.

Хадра продолжалась, пока я там лежал, чувствуя себя словно перо на ветру, полностью не осознавая сущность происходящего, но все же пребывая в умиротворенном состоянии. Хотя все то, что происходило тем вечером, было для меня странным и новым, я нисколько не чувствовал угрозу или опасность. Это было подобно плаванью в море в солнечный день. Атмосфера была наполнена звуками ритмического пения Диуана и ароматом дерева алое и роз. Движущиеся, танцующие фигуры, чьи ноги ни на секунду не отрывались от земли, казалось, купались в свете как будто свет становился все ярче и ярче и был под контролем. Было одновременно спокойно и радостно, и я знал что все находящееся за пределами комнаты перестало существовать. И по прежнему никто не выставлял себя напоказ, выскакивая или выкрикивая что-то в экстазе. Все они полностью были погружены в Хадру и даже Сайидина Шейх, который был в центре. Каждая фигура выполняла четкие простые движения танца и четкое ясное пение с полузакрытыми глазами и вниманием, сосредоточенным на сердце, внутрь, а не наружу, на существующее вокруг.

Я не имел понятия, как долго продолжалась Хадра, но вскоре дыхание -то, во что превратилось пение, становилось тише и участилось и затем все подошло к завершению, когда Сайидина Шейх произнес: «Аш-шхаду анна Мухаммад Расулуллах». Все сели. В комнате царило безмолвие, но она трепетала энергией. В эту тишину влился голос Иссы, который прочел несколько Сур из Корана. Эту часть я понял лишь позже.

«Свет Аллаха - точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле; стекло - точно жемчужная звезда. Зажигается он от дерева благословенного - маслины, ни восточной, ни западной. Масло ee готово воспламенится, хотя бы его и не коснулся огонь. Свет на свете! Ведет Аллах к Своему свету, кого пожелает, и приводит Аллах притчи для людей. Аллах сведущ o всякой вещи!"
(толкование Суры 24, аят 35)

Звучание Корана задрожало прямо у меня в сердце, которое было полностью освобождено от всего в результате Зикра и Хадры. Я не понимал значения слов, но я чувствовал как они на меня действовали, и это было не похоже на эффект от слушания поп музыки или гимна или даже мантры. Здесь не были задействованы эмоции. Это было нечто, чего я раньше не испытывал: как будто мое сердце расширялось и светилось и дрожало одновременно. Это было потрясающе и грандиозно.

Чтение Корана подошло к концу и Сайидина Шейх начал говорить: «Аузу биллахи мин аш-шайтани раджим. Бисмиллахир Рахманир Рахим. Ашхаду ан ля илляха илля-Аллах. Ашхаду анна Мухаммад ар-РасулАллах. Ля хауля ва ля куввата илля биллях». Он сделал паузу, а затем начал говорить о неустанности человеческого «я», чье внимание направлено наружу, а не вовнутрь, как оно переполнено всем, что происходит вокруг, но находится в неведении реальности того, что видит, не говоря уже о его значении, о том, как оно ослеплено самим собой и желаниями. Казалось, что каждое слово было адресовано мне. Вся любопытность и непоседливость, которую я проявлял во время собрания были объяснены и описаны, хотя я не видел, чтобы Сайидина Шейх хоть раз за весь вечер поднял взгляд, за исключением того момента, когда он перефокусировал мое внимание во время Хадры. Я увлеченно слушал. Я никогда раньше не слышал, чтоб кто-нибудь так говорил, и так достоверно...


продолжение


часть1 ::: часть 2 ::: часть 3 ::: часть 4 ::: часть 5 :::